Рассказ

     Эта  история  началась в начале восьмого класса. Посадили меня  за одну парту  с Валькой Барнашом.

    Барнаш – второгодник, пришёл в наш класс в сентябре, вместе с двумя другими переростками. Ну, и классная наша, Ирина Моисеевна, или просто – Ирина, решила посадить каждого второгодника на одну парту с отличником. В целях исправления.

      Валька Барнашов достался мне. Наверно, потому, что моя фамилия – Балашова.  Специально, чтоб дразнить полегче было.

       Барнаш считался известнейшим в школе и в районе хулиганом.  Чего он только не вытворял! Как только учителей не доводил! С кем только не дрался! Даже привод в милицию имел – попался на мелком воровстве.

     Вот, такой мне попался сосед по парте!

     Обдавая меня запахом дешёвого табака, Барнаш просил:

– Дай списать! Дай скатать матешу!  (или что-нибудь ещё).

– Нет, – отвечала я ему со всей честностью и принципиальностью. – Списывать – не дам. Хочешь, останемся после уроков, я тебе помогу по математике.

– Не-а, – отваливался на спинку парты Барнаш. – На кой мне твоя математика!

– А что же ты дальше делать будешь? Тебе же надо восемь классов заканчивать! Ты что, учиться дальше не хочешь?

   Тогда  в школе учились десять лет, до десятого. А в училища уходили – после восьмого.

– А на кой?

    Барнаш смотрит на меня своими раскосыми глазами. Странно смотрит. Посмеивается. Отворачивается к окну, сплёвывает  на пол.

– Не плюйся!

– Хочу, и плююсь. Списать дай.

– Нет.

      Да, нас так воспитывала «семья и школа». Я же была «правильная»! А нас, «правильных», учили, что давать списывать – это вредить товарищу.  Помогать – это остаться с товарищем после уроков, объяснить ему то, что он не усвоил.  Ну, а потом, вместе, под звуки горна и барабанную дробь, порадоваться, что товарищ получил первую в своей жизни твёрдую тройку.

     Не  получалось у меня с Барнашом такой «правильной» картины…

    И вообще…

***  

         Я родилась и выросла  в маленьком южном городе, на берегу Чёрного моря.  В школе училась отлично. Не  за страх, а за совесть.

        Бабушка моя едва знала грамоту, а вот мой папа – в институте выучился. В педагогическом. Там же, в институте, с мамой познакомился.

         Как же мне «правильной» не быть, в семье двух учителей?

  – Ба, а меня с Валькой Барнашовым посадили. Помнишь, ты говорила, что дедушка в юности с каким-то Барнашовым дружил?

– Это какой Барнашов? Наш, форштадский?*

– Ага. Барнаш. Кличка такая. Он второгодник.  Наша  Ирина всех второгодников распределила по отличникам.  Ба, гад такой! Ничего не учит, курит, с уроков сочкует каждый день.

– Ну, яблочко от яблоньки, – вздохнула бабушка.

– Чего?

– Да дед его, Барнаш, ну… как тебе сказать… он вором был. И картёжником.  Дружил он с твоим дедом, Царство ему небесное, – перекрестилась бабушка. –  Барнаш да Балаш… Твой дед не воровал, не думай. Он  грузчиком был в порту. Но с Барнашом – водился, тут уж я не совру

    Бабушка  присела рядом со мной, вытирая руки о фартук.

–  Они в карты вместе играли, – продолжала она.  – Про них так и говорили: если Барнаш и Балаш играют – остальные без штанов. Картёжники оба. Были.

– Ба, и Барнаш тоже в карты играет. Они с пацанами на последней парте собираются, и режутся. В триньку. 

– Но компанейские…  – продолжала бабушка, не слушая меня. –  Уж как смеялись, да как песни пели! Весь Форштадт приходил – рядом  с ними посидеть, байки послушать. А  песни! У деда твоего – бас, а у Барнаша – так, полегче голос. Как затянут! И похулиганить любили. Всего и не расскажешь.

– Ну, ба…

– Ну… вот.

– Ба, это ведь плохо? В карты играть?

– Да чего уж хорошего. Только ты не думай, что это каждый день случалось. Просто они, как два друга – метель да вьюга. Они с юности дружили. Потом дорожки стали расходиться. Твой дед не хотел, чтоб Барнаш воровал.  Ругался с ним. Даже дрался. Но вот в карты… тут дед твой слабину давал.

– А почему дед в милицию на этого Барнаша не заявил?

– Ты что, Танька? Мала ты ещё…

–  Не мала! Я уже всё понимаю!  Но ты?  А ты как же? Почему не возмущалась?

– Что я могла сделать! Вот с Барнашихой я не дружила, это да. Это я могла. А запретить им встречаться  – нет.

– Почему?

– Ну… нельзя запретить… и всё тут.

– А могла ты деда бросить? Он же картёжником был? Или друга его, Барнаша этого, воришку – выгнать?

– Друга выгнать?

– Ба, но он же воришка! А дед – картёжник!

– Я ведь любила его… Деда твоего,  Балаша – любила, понимаешь. Нет его – и никто мне не нужен. Вот смотрю на тебя, и вижу, что в тебе от него что-то есть… Упрямая ты… 

– А у Барнашовых – много детей было?

– Четверо. Четыре сына. Трое – по тюрьмам, а один – погиб в молодости. В драке.  Барнаш с дедом твоим… в одном эшелоне на фронт поехали, да так и пропали без вести. Оба. Барнашиха… с немцами путалась, это я точно знаю. Не зря я её не любила… Это я костьми ложилась, чтоб отец твой в институте выучился.

  Помолчала бабушка и вздохнула:

 – А теперь вот ты… учись, Танька! Не смотри на Барнаша! Значит, посадили тебя с ним… 

– Чтоб я его исправила.

– Горбатого могила исправит.

– Ба, что ты такое говоришь! Надо же помогать товарищу!

– Помогать-то надо, если он помощи хочет. А что, просит помочь?

– Не… На кой, говорит, мне это надо… Ба, я не пойму! Почему это он – так?

 – Люди разные…

– Ба, ну как – разные? Всем же говорят, что надо учиться, что надо… ну, вести себя… Добиваться, стремиться…

– Всем говорят, да слышат – все по-разному…

– Нет! Не верю! Как такое можно не понимать?

– Смотри…  как бы не вышло чего… Барнаши – они мужики… Справные мужики.

– Ба, да что может со мной случиться!

– Ох… Судьба-то как поворачивается…

– При чём тут судьба?

– Дед Барнаша твоего… всё ко мне в хахали набивался. По морде я его била. Деду твоему не говорила, а то бы зашибли друг друга…

***

        Мы  с Барнашом  «доживали» вместе восьмой класс.  

       Барнаш  курил,  дрался, сочковал, спал на уроках, играл в «триньку», напевал блатные песни, «скатывал» математику и русский.

       Я же училась, читала. Пыталась в книгах найти ответы на свои вопросы. Даже за Достоевского бралась.

      Меня, по-прежнему, не звали на классные вечеринки. Впрочем, не только меня.

      В классе очень чётко обрисовался кружок лиц, как бы «привилегированных».  Баршаш, пара второгодников  и ещё некоторые не попадали туда по причине своей хулиганской жизни, а я и ещё несколько человек – как «заучки», «отличники»,  «святоши» и пр.

     Имелась  ещё часть людей, которые к ним не попадали. Это были «никакие». «Никакие» могли быть хорошистами или  троечниками, всё равно.  Это были тихие, ни на что не претендующие люди. Тихо  презираемые.

   

    А мы…  мы были громко презираемые.  Каждый мог сказать с полной уверенностью: «Барнашов – придурок!» Каждый понимал, что  с этой личностью, с явно криминальными наклонностями, лучше дела  не иметь.

    Так же закономерно звучало и  «Балашиха – дура!» Только здесь – это имело другой оттенок. Наподобие: чего с ней связываться, если она начнёт на вечеринке всем мораль читать!

     Мы же,  по-прежнему,  сидели вместе с Барнашом.  Два маргинала,  противоположно заряженных…

      Когда он сачковал, мне его не хватало. Я привыкла к нему, к нашим дежурствам по классу, которые он  не пропускал.

     Смешно, но именно в классе мы жили тихой «семейной жизнью». Именно так.  Барнаш не считал зазорным послушаться «какой-то девчонки», и даже попросить у неё (своеобразно, конечно) помощи. Как это не зазорно в любой «нормальной семье».

       Он напевал мне свои блатные песенки, а я несколько раз ловила себя на том, что начинаю подпевать…

     Я ждала его, когда он пропускал уроки. Правда, не «у причала в юбке тёмно-синей».  А на парте, в синем форменном платье и фартуке.

      Оба  мы понимали, что за границами  парты наше дальнейшее общее существование весьма сомнительно.   Я, конечно,  мечтала о совместных научных экспедициях, но  разве я не понимала, что это – просто сладкие фантазии?

      О чём, интересно, мечтал Барнаш?

     Что он приходит с «дела», а я тут встречаю его, ублажаю, жалею? Или он мечтал, что я хожу «на дело» вместе с ним? А  потом вру в глаза ментам, и выгораживаю не только его, а всю банду?

     Мы оба всё понимали. И нам  обоим хотелось, чтобы летние каникулы никогда не наступили.

     Но… Восьмой класс тихо подкатил к окончанию. На последнем нашем дежурстве мы остались в классе вдвоём.  Тут  Барнаш взял стул, и вставил его ножку в дверную ручку.

    Я могла бы испугаться, но я не испугалась. Я же знала Барнаша, как облупленного. Он просто рисовался передо мной, в очередной раз.

– Что ты хочешь этим сказать? – спросила я, усаживаясь на парту, но, на всякий случай, не выпуская веника из рук.

– Я в Керчь еду, там рыболовецкое училище.

– Примут?

– А куда денутся! – уверенности в голосе Барнаша не наблюдалось. –  Керчь близко. Приезжать буду.

– Приезжай. Кто тебе запрещает.

    Тут Барнаш не выдержал.

– Слышь, Танька! Кончай прикидываться!

     Я хотела сказать, что не прикидываюсь. Нисколько не прикидываюсь. Просто…  чем меньше дней оставалось до летних каникул, тем больнее мне было глядеть в раскосые Барнашовские глаза.

    В  груди у меня зрело  такое  чувство, что мы с Барнашом доживаем последние совместные «семейные» денёчки. Что  никогда мы  больше не увидимся. Что за этой классной дверью мы сейчас расстанемся, и навсегда.

   Расстанемся даже  не потому, что мы неровня, и оба это знаем.  Мы ведь знали ещё и то, что под  этой «неровней», в глубине, мы такая ровня, что ровнее некуда.

    Просто он был мужик, и протестовал сильнее. Метался!

   А я – женщина. Я просто знала, и всё. Глядя на него, я готова была плакать. И плакала… только дома. Перед сном.

    

      Когда он подошёл ко мне, я не противилась.  В этот момент я не успела привычно подумать о том, «правильно» поступаю, или «неправильно».

      Барнаш поцеловал меня так нежно, как только мог. Обнял. Какое-то время мы стояли, обнявшись. В открытые для проветривания окна светило солнце. Пели птицы.

     Мы стояли… молчали мы…

     Наверно, мы бы так всю жизнь могли стоять. Если бы не требовалось делать ничего другого...

  Тут кто-то забарабанил в дверь. Барнаш кинулся к стулу.

   На пороге стояла Ирина. У Ирины – чутьё зверино.

– Что это такое? Почему двери в класс закрыли?

  Я взглянула на Барнаша. Он не мог произнести даже своё коронное «А на кой…»

– Мы же проветриваем, Ирина Моисеевна! – сказала я.

  Мой голос звучал так спокойно! Я слышала своё враньё как бы со стороны. Я умела врать лучше Барнаша. Я была лучше обучена…

  Да, наверно, я могла бы врать и ментам, чтобы отмазать не только Барнаша, но и всю банду…

   Только я знала, что этого не будет. И Барнаш знал.

– Мы проветриваем! Сквозняк же! Окно разбиться может. Всё, проветрили! Барнаш, окошки закрывай! – скомандовала я.

    Барнаш загремел рамами, а Ирина всё ещё смотрела на меня. Я выдержала. Правда, я не смотрела Ирине в глаза.

    Я смотрела на её поношенные туфли и до боли в сердце её жалела…  И вообще…

  Жалела нас с Барнашом.

  И нас всех, вместе взятых.

    

    Летом Барнаш сел (по малолетке). Когда вышел – я уже в институте училась, на втором курсе.

    А как подошло время летних каникул – сел Барнаш повторно.

   Там и сгинул.

   Так и не увиделись больше…  

*Форштадт – окраина города, славившаяся хулиганами и бандитами

Поделившись с друзьями, вы помогаете нашему движению
Прочитано 363 раз

Последнее от Татьяна Шипошина. Мастер жанра.

Люди в этой беседе

Комментарии (1)

  1. Евгения Шапиро

Очень интересная история. Всё в жизни героев очень неоднозначно. Но у каждого есть принципы, через которые невозможно и не нужно переступать, и...

Очень интересная история. Всё в жизни героев очень неоднозначно. Но у каждого есть принципы, через которые невозможно и не нужно переступать, и они поступили очень правильно, как должны - словно им мудрость вековая жизни дедов передалась. И всё правильно - и грустно.)

Подробнее
  Вложения
Здесь ещё нет оставленных комментариев.

Оставьте Ваш комментарий

Добавление комментария от гостя. Зарегистрируйтесь или войдите в свой аккаунт.
Вложения (0 / 2)
Поделитесь своим местоположением